ГЛАВА ПЯТАЯ. ЦИТАДЕЛЬ ЗАБВЕНИЯ

Граница.

Кости закончились. Их сменила глина — тёмно-бордовая, как запёкшаяся кровь

Я не заметил перехода. Просто перестал хрустеть под ногами. Как будто земля вдруг лишилась костей. Воздух сгустился — не пылью, а давлением невысказанных решений. Каждый шаг давался как подъём по лестнице, залитой сиропом.  

И тогда Она появилась.  

Не выросла. Выплыла из тумана, как остров из памяти. Бетон. Цилиндр. Слепая башня-пуля, врезанная в мир.

Щелчок.

И в этот миг башня открыла глаза

Камера не сработала — она включила ток.  

Через палец на спуске, через объектив, через зрачок — в меня ударила волна чужой апатии. Не образы. Не воспоминания. Чувства:  

— свинцовая тяжесть в груди (это был груз непринятых приказов),  

— тошнота от страха, острого, как ржавый гвоздь (это был крик тех, кто умирал в бойницах),  

— сухость во рту от отчаяния, густого, как патока (это был прах альтернатив, которые так и не взяли).  

Я не снимал. Меня прокалывали иглами прошлого.

Механизм.

Лифт выползал, как чёрный язык из горла

Не машина. Ритуал.  

Скелет клети на окаменевших сухожилиях. Он не опускался — вытягивался из раны, как язык умирающего, пытаясь сказать последнее слово.  

Он остановился между этажами.  

Там не было тьмы. Там было ничто.  

И оно было голодным.  

Мои ноги сами понесли меня прочь — не бегством, а отрывом. Как будто подошвы прилипли к земле магнитом ужаса.

Признание.

…Стон… Не звук. Перелом реальности

Когда я обернулся — башня уже не была угрозой.  

Она стала надгробием.  

Не над телом. Над иллюзией крепости.  

И в этот миг я понял: она не была побеждена.  

Она реализовалась.  

Признала, что всегда была пустотой — и в этом её сила.  

Я поднял камеру. Нажал спуск.  

Щелчок прозвучал как последний гвоздь — не в крышку гроба башни, а в мой прежний взгляд на мир.

Обратная сторона.

Скрежет не стихал. Он разъедал края реальности

Он шёл не из башни.  

Он шёл изнутри.  

Скрежет стал растворителем: он стирал границы, вытягивал из тумана силуэты цехов, рельсов, караванов — не как воспоминания, а как продолжение пустоты вдоль вен города.  

Это был не путь назад.  

Это была обратная сторона тишины — не сконцентрированная в башне, а расползшаяся по земле, как плесень по стене.

Заметка к работе.

Не смотри на башню — смотри сквозь неё.  

Если видишь только бетон — ты мёртв для этого места.  

Цитадель говорит не формой, а отсутствием смысла.

Щёлкай не тогда, когда всё чётко — а когда всё расплывается.  

В момент, когда реальность теряет фокус — появляется истина.

Если в ушах звенит скрежет — не закрывай их.  

Он — не помеха. Он — карта.  

Следуй за ним. Он вымостит дорогу.

Камера здесь — не инструмент. Щит.  

Она не защищает от опасности. Она превращает тебя в проводник, а не в жертву.

Послевкусие.

Город не требует героев.  

Он требует свидетелей пустоты.  

Фотография в «Цитадели Забвения» — это не фиксация. Это акт признания:  

Да, ничто существует.  

Да, оно живёт в бетоне.  

Да, оно смотрит сквозь меня.  

Я пришёл искать драму.  

А нашёл спокойствие ужаса. 

Полевой вывод.

Я стоял перед этой башней три дня подряд.  

Не снимал. Просто дышал.  

На третий вечер — вдохнул воздух Забвения.  

Он был тошнотворно-тёплым. Пах пылью, пустыми гильзами и сгоревшими документами.  

И тогда я понял:  

Моё дело — не находить красоту.  

Моё дело — фиксировать момент, когда иллюзия падает, и остаётся только чистая, святая пустота.